История Города

Это делает из исторических фрагментов самый общедоступный институт сакрального в городе, своего рода сакральное общее место, настолько же пронзительное и неповторимое, насколько бывают любые общие места.

История Города

Это делает из исторических фрагментов самый общедоступный институт сакрального в городе, своего рода сакральное общее место, настолько же пронзительное и неповторимое, насколько бывают любые общие места. Их яростная защита от кощунников — настоящее духовное наслаждение. Но только у христиан Царствие Небесное — это город, и только в Откровении Иоанна. Я считаю, что это право — право перевода пространства из terra inconscia в terra sapiens — является прерогативой власти. Колонизация — это превращение диких территорий в цивилизованные еще до того, как на них поселились цивилизованные горожане. Колонизация может иметь самые разные цели — хозяйственные, административные, религиозные,— но эти цели достигаются с помощью политической власти.

По результатам это нынешняя классическая американская и европейская субурбия. Говард был социалистом, он предполагал в своем городе-саде зоны производства и сельского хозяйства, он строил общину трудящихся, но все это отпало со временем. Осталась планировочная основа — семейные коттеджи среди садов плюс минимальная инфраструктура. Кларенс Перри, американский последователь Говарда, создал первый из таких городов — Редборн, а впоследствии их строительство стало частью “нового курса” Рузвельта.

Недостатки — в отчуждении от города горожан, не желающих, чтобы их одаривали. К сожалению, в этой стратегии чем дар лучше, тем большая эмоциональная энергия требуется на его деконструкцию. Вопрос, правда, в количестве горожан, не принимающих логику потлача — если их число для власти не критично, то этим мнением можно пренебречь. Параллельно с жильем для рабочих в ХХ веке развивался другой идеал — город-сад Эбенизера Говарда.

Коттеджи располагались вокруг центральной площади со школой, мэрией, церковью и магазином. Это кварталы Парижа и Каменного острова в Петербурге, сохранившиеся дома конца XIX — начала ХХ века Западного Берлина и Вены, Рима и Барселоны. Это сложное изобретение, которого никто не изобретал, оно родилось само из вековой эволюции. Но после рождения его в течение двух веков шлифовали и совершенствовали архитекторы Европы.

В английских длинных кварталах там до сих находятся крошечные палисадники и ямы для угля. Двор европейского квартала сначала был задами — складами для дров, конюшнями, парковками для телег и т http://www.russkiy-vulkan777.ru. Это была не деревня, но нечто вроде городской окраины. Классический европейский дом (как, впрочем, и ближневосточный) — это дом семьи.

Это результат двух наложений — варварского европейского расселения на античные города и аристократического дворца на буржуазный квартал. До сих пор это самое комфортное и дорогое жилье в мире. Ничего лучше и сложнее для построения городской ткани пока не изобретено.

Вальтер Беньямин в “Московском дневнике” замечает, что в Москве “деревня играет в прятки с городом” — имеется в виду, что, зайдя в подворотню, внутрь квартала, он обнаруживал там совершенно сельский, не городской пейзаж. На улице — ровный ряд доходных домов, а на задах — деревня. Собственно, всем известная картинка из букваря — “Московский дворик” Василия Поленова, изображающий вид во двор из его окна в Трубниковском переулке (теперь тут Новый Арбат),— о том же. Но картина, которая в 1870-е годы была такой очаровательно московской, на самом деле запечатлела этап в эволюции европейского квартала, который проходили все европейские города — просто Москва позже других. Зады “длинного дома”, которые выходили внутрь квартала, это были именно сельские зады, место хранения инвентаря, повозок, разного нужного в хозяйстве скарба, а вовсе не “сердце дома”, как в античности.

Стоит напомнить, что города появляются примерно тогда же, когда и письменность. Достоинства такой модели городского пространства — в обостренном внимании власти к городу.

Той же идеи придерживалась и Джейн Джекобс, страстный проповедник рыночной, а не административной природы города. Джейн Джекобс — самый симпатичный урбанист всех времен и народов, и спорить с ней бессмысленно. Город прошлого не был сплошь сакральным — но он уже прошел, отправился в лучший из миров. Исторические фрагменты в любом случае разрывают повседневность за счет проявления этого несуществующего. Кроме того, руина так устроена, что, глядя на нее, мы достраиваем тот целостный образ, остатками которого она является. Руина — эта метафизическая машинка, она порождает рядом с реальным городом некий образ, мыслительную конструкцию города воображаемого, который уже в силу своей миражной природы кажется куда более идеальным, чем существующее положение. И хотя относительно прошлого возникают бесчисленные споры, все согласны по крайней мере в том, что оно было.